Валерий Тишков: Понимание и управление этнокультурным многообразием

Наиболее перспективным для современного мира, в том числе и для России, является подход, который видит этнокультурное многообразие как многообразие форм человеческой идентификации, включая существование культурной сложности на уровне индивида и на уровне коллектива. Другими словами, существуют и должны быть признаны наукой и государственной процедурой социо-культурная общность российский народ или россияне, чья этническая идентичность может определяться, в том числе и сложными словами: русский помор, украинец-русский, татаро-башкирин, татарин-кряшен и т.п. Безусловным является и то, что два типа групповой идентичности (по культуре и по гражданско-политическому сообществу) также сосуществуют и не являются взаимоисключающими, т.е. русский и россиянин, татарин и россиянин, чеченец и россиянин и т.п. – это абсолютная норма, как бы не старались этнонационалисты подвергнуть сомнению российскую идентичность, выраженную в слове россиянин, как некий уродливый эвфемизм. Кстати, успешное существование и целенаправленное формирование множественных и взаимодополняющих идентичностей в рамках государственного сообщества убедительно раскрывается на примере таких стран, как Великобритания, Испания, Бельгия, Индия, Китай и многих других. Именно такая стратегия формирования нации признается как наиболее оптимальная и перспективная. Для Российской Федерации она является единственно возможной. Важно понять, что этнокультурное многообразие и политика многокультурности – это не просто другие слова для замены привычных отечественных понятий-концептов "многонациональность" и "национальная политика". К категории культурных различий, которые существуют среди человеческих коллективов и которые необходимо учитывать в управлении, относятся и другие, с этничностью жестко не связанные. Основанные на них сообщества также требуют признания и регулирования их отношений с другими сообществами, как и обеспечение их членам должного статуса в обществе и государстве. Такое более широкое понимание культурного многообразия во многом поможет российским ученым и политикам выйти из тупика научных, правовых и политических споров по поводу того, является та или иная группа "отдельным народом", "коренным народом" или нет, имеет ли она право на отдельную фиксацию в переписи или нет, можно ли ей создавать свою национально-культурную автономию или нет. Если мы разделяем более широкий взгляд на то, что есть культурное многообразие, тогда такие формы культурной идентификации среди россиян, как кряшены (православные татары), поморы (приверженцы историко-региональной традиции), казаки (сословно-историческая идентификация), кубачинцы (культурно отличительное местное сообщество в Дагестане) и многие другие самообозначения среди россиян не будут предметом ожесточенных дебатов и причиной обострения отношений между людьми с разной культурной идентификацией, между властью и населением, между центром и регионами. Культурное многообразие России – это не просто номенклатура проживающих в стране народов, а многообразные, в том числе множественные и многоуровневые формы идентичности среди российского народа. Если мы принимаем современный подход к этнокультурному многообразию и желаем проводить эффективную политику, тогда необходимы коррективы в общественном управлении. Казалось бы, простой путь сохранения многообразия культур – это их консервация (выражаясь более элегантно – "сохранение, поддержка и развитие") в том виде, как это многообразие сложилось в нашей стране. Но тогда не сведется ли борьба за культурное многообразие к поддержке культурного консерватизма, когда людей будут призывать оставаться верными своим культурным корням и не пытаться перенимать другие образы жизни? Это приведет к ограничению права выбора образа жизни, в чем могут быть заинтересованы многие. Тогда люди, принадлежащие к меньшинствам, будут лишены возможности участия в доминирующей российской культуре на основе русского языка. В России, где постсоветская государственная стратегия строилась на идеологеме "национального" (читай – этнического) возрождения и развития, уже были приняты законы и программы, а также региональные и общественные проекты именно с целью сохранения частных "культурных корней", будь это татарские, якутские, осетинские, или же более ветвистые и условные корни, как, например, финно-угорские или тюркские. Эта политика не оставляет места тем чувашам или татарам, которые не говорят на чувашском или на татарском языках и которых больше интересует российскость, а не финно-угорскость или тюркость? Как быть тем "финно-уграм", которые заинтересованы в том, чтобы их дети обучались не в Венгрии или Эстонии, а в московском вузе и могли сдать вступительный экзамен по русскому языку, а затем преуспеть по жизни именно в большом российском пространстве? Отечественная "национальная политика" на общероссийском уровне до сих пор на этот важный вопрос ответа не дает. В то же самое время этнонационализм, отправляемый властями и общественностью некоторых российских республик и областей, а также и на федеральном уровне, преуспевает в реализации разделительных и вредных для многих людей проектов. В этой связи выскажу некоторые рекомендации в области религии, образования и языковой политики. А) Признание религии Религия является одним из проявлений культурного многообразия и без эффективной религиозной политики со стороны государства невозможно обеспечить культурную свободу. Казалось бы, самый простой путь – это объявить об отделении церкви от государства и соблюдать светский характер власти, предоставив религиозным институтам и общинам возможности саморазвития и взаимодействия. Однако этого недостаточно. Религиозные доктрины могут иметь крайние формы проявления и стать источником экстремизма и насилия, чего не может допустить государство и общество в целом. Религиозные институты склонны к соперничеству в борьбе за паству и могут претендовать на исключительный статус за счет исключения или притеснения других религиозных направлений и их последователей, а некоторые мировые религии и секты осуществляют прозелитизм в ущерб традиционным религиям на той или иной территории или среди того или иного населения. Государство, уважая равноправие религий и их последователей, должно учитывать сложившуюся в стране и в ее регионах религиозную ситуацию, при необходимости ограничивая агрессивный прозелитизм и религиозный экстремизм. Наконец, религиозная политика как часть политики многокультурности содействует устранению последствий религиозных гонений, конфликтов и дискриминации, которые имели место в прошлом во многих странах, а в странах бывшего СССР тем более. Без государственной поддержки и при невысоком уровне жизни населения некогда разрушенную религиозную жизнь трудно восстановить и это является одним из приоритетов государственного управления в данной области. Наконец, власти и общественность оказывают содействие в просвещении верующих и неверующих по части религиозных воззрений населения и в организации межконфессионального диалога и обеспечения толерантности. Государства – какими бы ни были их исторические связи с религией – несут ответственность за защиту прав и обеспечение свобод своих граждан и за отсутствие дискриминации на религиозной почве. В России за последнее десятилетие произошли радикальные изменения в развитии религиозной ситуации и в отношении общества к религии. Возродили активную религиозную жизнь представители православия (открылись тысячи новых храмов и сотни новых монастырей, зарегистрировано более 10 тысяч религиозных организаций), ислама (построено 6 тысяч мечетей, свыше 3 тысяч организаций), иудаизма (новые синагоги, связи с Израилем, учебные заведения), буддизма, и других религий. Религиозная жизнь и деятельность, а также политика регулируются законами, которые носят в целом демократический характер. Однако в области обеспечения религиозных прав и свобод, а также предотвращения религиозного экстремизма есть свои проблемы. В период деятельности радикальных этнонационалистических движений в 1990 гг. в регионах Северного Кавказа и Поволжья родилась идеология политического ислама, в том числе в формах религиозного джихада (борьба с неверными), которая была использована для вооруженной сецессии или для замены государственной власти властью муфтията. Силовые и правовые меры властей позволили ликвидировать угрозу разрушения государства и установления религиозных фундаменталистских режимов в таких регионах, как Чечня и Дагестан, хотя террористическая деятельность под исламистскими лозунгами и при поддержке структур международного терроризма продолжается. Вместе с исламским экстремизмом в российском обществе возникла проблема антиисламских фобий и распространения дискриминационных практик в отношении верующих мусульман. Одной из причин напряженности в религиозной сфере стало распространение различных культов и сект, а также мифологизированной религиозной эклектики. Так, власти и националистически настроенные активисты ряда республик (Якутия, Южная Осетия, Мари Эл, Мордовия, Алтай) вместе с новыми религиозными прозелитами пытаются осуществить так называемое "возрождение национальной религии" среди местного нерусского населения. Речь идет об языческих культах и древних религиозных практиках, которые два-три века тому назад были замещены православием. Хотя крещение аборигенов далеко не всегда было добровольным, как это происходило повсеместно в мире в эпоху утверждения больших религий, уже много поколений верующих осетин, якутов, марийцев и мордвы исповедуют православие, как исповедуют католицизм индейцы Северной, Центральной и Латинской Америки или протестантизм аборигены Гавайских островов. Попытка объявить православие навязанной, чужой, "не национальной" религией, а языческие культы – "национальной религией" представляет собой образец культурного фундаментализма, разрушающего как местные устои, так и интеграционные возможности представителей российских меньшинств (последний термин условен по отношению к российским национальностям). Если культурные различия этнического характера носят подвижный, сложный и не взаимоисключающий характер, то в сфере религии различия имеют более жесткий характер, а такие религии, как ислам, объявляют преступлением против религии переход человека в другую веру. Религиозная идентичность среди верующих формируется достаточно рано через воздействие семьи или проповедников и трудно поддается компромиссу. Существуют несколько стратегий обеспечения религиозной свободы в качестве приоритетов государственной политики в этой области. Это – предоставление не только свободы веры, но и права на "многоголосие" в интерпретации догматов веры в рамках одной религии. Это – не предоставление религиозным иерархам каких-либо политических и социальных привилегий. Это предоставление всем религиям простора для дискуссий по вопросам веры. Это свобода индивида не только критиковать религию, к которой он принадлежит, но и отвергать ее ради другой либо оставаться вне религиозной жизни вообще. Для России эти рекомендации представляются применимыми, хотя их недостаточно для обеспечения межрелигиозной толерантности и кооперативных отношений между религиозными организациями и группами и государством. Б) Политика многоязычия. Язык есть одна из важнейших форм человеческой коммуникации и в то же время язык остается отличительной чертой этнической общности и одной из ее культурных основ. Если в этнических и религиозных вопросах для государства возможно и даже желательно оставаться "нейтральным", подобная позиция в отношении языка является непрактичной. Понятие гражданства требует общего языка для взаимопонимания и эффективной коммуникации. Ни одно государство не может обеспечивать услуги и выпускать официальные документы на каждом из языков, используемых на его территории. В многоязычных обществах, каковым является Российская Федерация, языковая политика направлена на признание права использовать те языки, на которых разговаривает население в той или иной местности или принадлежащее к той или иной языковой группе, даже если она проживает дисперсно. В российских законах как бы закрепляется международная формула: "Пусть каждый имеет возможность пользоваться своим родным языком в некоторых сферах – например, в школах и университетах, но при совместной деятельности, особенно в общественной жизни, давайте использовать один общий язык". Это всего лишь минимум в определении политики языкового плюрализма, который, однако, соблюдается далеко не во всех странах. Во многих развитых странах с крупными разноязычными общинами закон устанавливает официальное дву- или троязычие и выделяет средства на выполнение такого закона. Кроме этого, не только позволяются, но и поддерживаются языки меньшинств, если они этого желают. Опыт языковой политики в СССР был уникальным с точки зрения сохранения и развития языкового многообразия: около 70 языков получили разработанную письменность, издавалась литература и велось преподавание на десятках языках народов СССР. В то же самое время советская модернизация и централизаторская политика государства обеспечивались во многом через русскоязычные управление и идеологию, а сами представители нерусских национальностей в целях жизненного преуспевания переходили на русский язык как язык государства, общенациональной культуры и подавляющего большинства населения. Эта ситуация сохранилась и в постсоветской России, где русский язык объявлен законом как государственный язык, но официальное двуязычие и многоязычие установлено в ряде республик. В России существует дилемма: как использовать языковую политику для обеспечения эффективного государственного управления и в интересах большинства, но соблюсти языковые права малых групп населения, не закрывая им возможности языкового выбора. Здесь сталкивается представление о некой идеальной норме (каждый народ имеет право на свой язык) и представление о языковых правах индивидов. По большому счету не существует "права на язык", но есть права, имеющие отношение к языку. Догмам языковой политики и устремлениям этнических элит часто противоречит языковая стратегия простых людей, особенно родителей, желающих предоставить больше возможностей для своих детей в рамках большого общества. И здесь действует простое правило: если меньшинство может навязать свой язык большинству только силой, то многие представители меньшинств делают выбор в пользу доминирующего языка добровольно. Родным языком является не язык, который совпадает с языком национальности, а основной язык, которым человек владеет и которым пользуется. Таким языком для многих представителей нерусских национальностей в нашей стране является русский язык. Языковой репертуар современного человека не ограничивается одним языком и все чаще нормой языковой ситуации становится двуязычие и многоязычие, которое имеет функциональный характер: в одних сферах и ситуациях больше используется один язык, в других – другой язык. В России двуязычие широко распространено, и оно поддерживается государством, особенно региональными властями. Однако здесь возникают коллизии, которые могут приводить к напряженности и к конфликтам на языковой почве. Один из таких конфликтов возник в Татарстане на почве проекта перевода обучающегося татарского населения республики с кириллицы на латинскую графику. Аргументы местного этнонационализма и властей республики сводятся к тому же принципу восстановления прошлого или возврата к некогда существовавшей норме. Используется аргумент свободы выбора и права на коллективное самоопределение в отношении групповых культурных институтов. Но трудно себе представить более разрушительный проект для судеб тех молодых людей из числа этнических татар, кто решится или будет вынужден получить образование и обучиться письму на основе латиницы, т.е. не на основе графики, которой пользуется основное население страны, включая большинство российских татар. Это есть разительный случай продуманного со стороны этнонационализма исключения из участия в общероссийском направлении культуры. Почему такая политика осуществляется и почему она считается позволительной – это другой вопрос. Ответ содержат в себе не только ссылки на стремление сохранять самобытность, чтобы поддерживать особый статус республики-государства в рамках Российской Федерации, и не только, чтобы дистанцироваться от доминирующей культуры, и не только, чтобы интегрироваться в мировое латинографическое информационное пространство. Ответ содержится также в устремлениях политического сепаратизма, т.е. в укреплении его базы институтами культурной отличительности. Ответ кроется в новых геополитических соперничествах, когда так называемый "тюркский мир", возглавляемый латинографической Турцией, а точнее – политический пантюркизм, приступили к расширению сферы своего воздействия в постсоветском пространстве, которое после распада СССР представлялось как некая terra nullis (ничейная земля). Хотя Государственная Дума приняла закон, позволяющий смену графики в стране или в ее регионе только по решению федеральных органов власти, вопрос для политики остается: как совместить свободу частного культурного выбора и культурное многообразие без ущерба для многих других, кто политически молчалив и не способен оценить возможный ущерб сегодняшних политических решений для следующего поколения? Система образования – это то, что касается всех. Тогда может быть необходим референдум, но среди кого – всего населения Республики Татарстан, если это делается в интересах населения республики, или всех российских татар, если это делается от имени и в интересах татарского народа? Ясно, что не среди татар Татарстана, которые не обладают правом говорить от имени республиканского сообщества и российских татар. В) Поликультурное образование Идеология частных корней может наносить вред представителям национальных меньшинств и эта идеология должна быть скорректирована. Необходимы программы и проекты, а, возможно, и законы, которые бы решали или хотя бы способствовали реализации свободного выбора и социального преуспевания представителей разных культурных традиций в общероссийском пространстве в рамках доминирующей русскоязычной российской культуры. Причины скептического отношения к автоматическому предоставлению приоритета культурным традициям, доставшимся по наследству, должны рассматриваться с учетом того, кто выбирает и что он/она выбирает. Родительские стратегии и устремления самих молодых людей часто расходятся с призывами этнических активистов и с установками властей. Кажущаяся леность в изучении "родного языка" и переход на русский язык в семейной обстановке, поступление в московский вуз, брак с иноэтничным партнером – все это представляется этническим предпринимателям как "предательство" по отношению к родной культуре и должно пресекаться или находить противодействие через политику. Но отвечает ли это устремлениям самих людей и тому выбору, который они решили сделать? Конечно, нет. А это означает необходимость в этнокультурной политике выстраивать более широкие приоритеты и предоставлять более широкие возможности. Если речь идет о сфере образования, то здесь эти возможности не должны сводиться только к дополнению государственного образовательного стандарта и системы образовательных учреждений так называемым этнокультурным или региональным компонентом. В России в последние годы было сделано много, в том числе и позитивного, в области утверждения концепции и реального развития поликультурного образования. Изданы научные труды и педагогические пособия, проводятся конференции, реально действуют сотни школ. Однако инерция советского концепта "национальной школы" как особой школы для представителей отдельного народа фактически осталась жива за фасадом "поликультурного" или "с этнокультурным компонентом" образования. Вся эта система исходит из наличия в отдельной школе или отдельном классе монокультуры и культурной чистоты (армянская, грузинская, татарская, еврейская школы или армянские, грузинские, татарские, еврейские классы). И хотя сторонники и участники этой системы заявляют, что такие школы и классы открыты для всех, на самом деле в ментальном отношении это закрытые культурные корпорации: в них обучают монокультуре или нескольким монокультурам, а не культурной сложности и культурной открытости. Как реакцию как маргинализацию (маргинальность заключается в уходе в монокультуру, а не в выходе из нее) энтузиастов "национальной школы", ответную логику действий демонстрируют русские этнонационалисты, учреждая "русские национальные школы". Последние концепт и политика исходят от представителей референтной (основной) этнической культуры в составе общероссийского культурного комплекса, который ближе всего и больше всего совпадает с основным культурным потоком страны. Они действительно могут находить поддержку большинства и их труднее отличить от позитивных гражданско-патриотических воззрений и действий. Но на самом деле концепт "русской национальной школы" или "русского национального компонента" не менее, а даже более разрушителен для сохранения культурного многообразия, реализации культурной свободы и проведения политики толерантности. Этот концепт, во-первых, исключает культуры меньшинства из образа страны и ее населения, во-вторых, он закрывает путь общероссийскому национальному проекту. Национальной школой в России может быть только российская школа, а не русская или татарская. Такой подход открывает новое и обширное поле для политиков и законодателей, которые уже успели многое натворить в рамках старого подхода. Валерий Александрович Тишков – директор Института этнологии и антропологии им. Н.Н.Миклухо-Маклая РАН, член-корр. РАН, Председатель Комиссии Общественной палаты России по вопросам толерантности и свободы совести. Edinros.Ru