Сергей Мызников. Фото с сайта РГПУ имени Герцена
Инфоцентр FINUGOR представляет несколько сокращенный текст выступления заведующего кафедрой уральских языков, фольклора и литературы Института народов Севера (ИНС) РГПУ имени Герцена в Санкт-Петербурге, доктора филологических наук Сергея Мызникова на семинаре по функционированию языков коренных малочисленных народов Севера в сфере образования в Сыктывкаре 18 октября.
В своем докладе ученый обрисовал ситуацию, в которой находятся финно-угорские и самодийские языки РФ, и предложил пути, которые могли бы приостановить ассимиляцию языков малочисленных народов.
* * *
Мы находимся в условиях глобализации, от этого никуда не уйти. Статус языков малочисленных народов в России за последние 20-30 лет не прибавил и не убавил: как был низким, так и остался.
Почему я говорю о статусе языков? Это связано с сохранением языков, чем выше их статус, тем хуже они поддаются ассимиляции, хотя эти процессы все равно ускорились.
В России за 20-30 лет исчезли целые народы. Я лучше знаю ситуацию по Северо-Западу, откуда сам родом – я вепс. Мне известно, как обстоят дела у носителей малочисленных языков этого региона.
Так, например, в Новгородской области была большая группа валдайских карелов – еще в 1950-х годах их интенсивно исследовали, записывали тексты, создавали учебники. Тверские карелы – их еще довольно много, хотя преподавание родного языка у них крайне мало… Я в 1990-е годы поехал посмотреть: что с валдайскими карелами? А их нет! Произошла полная этноязыковая ассимиляция. Только некоторые пожилые люди знают, что их предки были карелами. А ведь в 1950-х они были билингвами, а в 1930-х годах еще плохо говорили по-русски.
Недалеко от Санкт-Петербурга – на стыке Ленинградской и Вологодской областей и Карелии были большие группы вепсов. Есть письменные свидетельства, словари, обширные записи текстов. Исследования там вели много лет. И вот ученые из Петрозаводска и я побывали там: нет их. Тоже полная ассимиляция. Они даже не помнят, что их предки были вепсами, только говорят, что их называют кайванами – «а что это, мы не знаем». А это унизительная кличка, взятая из самого вепсского языка.
Вряд ли мы сейчас сможет что-то сделать. Когда человек переходит на другой язык, у него возникает состояние билингвизма. Оно может быть устойчивым или нет. Если второй язык имеет статус, пользуется уважением, то он будет равен доминирующему языку. Если нет, билингвизм будет в неустойчивом состоянии, и далее доминирующий язык будет все более расширять свою зону.
Сергей Мызников и директор центра "Перспектива" (Тюмень) Виктор Пить на семинаре в Сыктывкаре
Для меня как лингвиста потеря языка трагедия, но исторические процессы необратимы. Что мы можем сделать? Есть разные приемы, методы, позволяющие сохранить язык.
Но в российских условиях любые педагогические, учебные приемы вряд ли дадут результат.
Например, у вепсов сейчас более-менее приличная ситуация только в Карелии: они имеют национальную волость, у людей там есть работа. Вепсы проживают на исконной территории и, хоть и уезжают в города, эта эмиграция не носит массового характера.
В восточной части Ленинградской области территория вепсов очень отдалена. С работой там крайне плохо, поэтому люди уезжают. Соответственно, закрываются школы в деревнях и поселках. А как только школа закрылась, населенный пункт обречен. Деревни пустеют, вепсы покидают родные места, их язык исчезает…
Значительная часть того, что относится к ревитализации языков, - это из области социальной политики государства. Никакие самые хорошие учебники и рекомендации не помогут в этой ситуации.
Только там, где сохраняется традиционная хозяйственная жизнь, можно приостановить процесс ассимиляции, даже отчасти повернуть его вспять. На одном уровне держится ненецкий язык, потому что у ненцев особое положение: они занимаются оленеводством, и это устойчивый способ хозяйствования.
С 1930-х годов абсолютно все народы, говорящие на малочисленных языках, сокращали свою численность. С чем это связано? Это просто сокращение численности или переход на русский язык? Верно и то, и другое. Возьмем прибалтийско-финские народы. Численность вепсов вроде бы увеличивалась, а как таковых сокращался – они стремительно обрусевают. Еще недавно было 200 тысяч тверских карелов, а теперь они массово говорят на русском языке. Даже устойчивая, казалось бы, группа тихвинских карелов – а это старообрядцы, они не пьют и не курят! – уже не говорит на родном языке.
На Кольском полуострове живут саамы, коми-ижемцы, карелы, немного ненцев. Задаешь им вопрос: говорите на родном языке? – Конечно. Но на деле языка уже не знают. Человек ощущает себя коми и думает, что говорит на коми языке, но это не так. Уровень самооценки языковой компетенции не всегда корректен. Это может сделать лишь исследователь, который сам говорит на языке и диалекте и может определить, что уровень владения родным языком у информатора завышен.
В таком сложном регионе, как Кольский полуостров, раньше можно было говорить о трилингвизме, но такую ситуацию информанты описывают уже в прошлом. Сейчас большей частью народы говорят уже на русском языке.
Возможна ли ревитализация языков? В принципе, да. Но для этого нужны не только педагогические приемы, но и вклад государства. Например, саамский язык в Норвегии был под угрозой исчезновения, и только государству удалось переломить эту тенденцию. За владение саамским языком стали выплачивать деньги, во всех университетах открылись кафедры саамского языка. Появилась возможность хотя бы в небольшом объеме финансировать разные проекты. Сразу было привлечено внимание к саамам, издана масса учебников по саамским языкам. И сейчас в Норвегии идет активный процесс ревитализации саамских языков.
Финны предлагают методику «языкового гнезда» - не знаю, как она приживется на нашей почве. Попробовать можно.
Стивен Вурм, известный зарубежный исследователь языков малочисленных народов, насчитывает пять ступеней процесса, когда язык находится в опасности. Первая ступень: все говорят на родном языке. Вторая ступень: говорят меньше. Третья ступень: говорит пожилое население, молодежь использует меньше. На четвертой стадии намечается разрыв между поколениями: бабушка с внуком говорит уже не на родном языке. На пятой ступени остается совсем мало носителей родного языка, нет его воспроизводства.
В Ленобласти из таких народов живут вепсы, ижора, водь, финны-ингерманландцы – их большей частью уже приняла Финляндия. Да и для сохранения финского языка у них большое значение имел конфессиональный фактор: все финны лютеране, по воскресеньям ходят в церковь, где проповеди читаются на финском языке, хоть он и другой немного, чем в Финляндии. Ижор осталось несколько сотен, води и того меньше. На наших глазах исчезают эти языки, народы… В Усть-Луге строится порт, а ведь этот город был местом традиционного проживания води и ижор. Строительство порта окончательно поглотит автохтонное население территории, где они исконно проживали.
Я ставил вопрос перед руководством университета имени Герцена о преподавании этих языков, но это никому не нужно. Хотя статус языка, который преподается в вузе, повышается, а это может замедлить ассимиляцию.
К води, ижоре сейчас ездит много ученых из Эстонии, Финляндии, Москвы – и люли стали больше говорить на родном языке. Число информантов в последние 15 лет на одном уровне остается, это хотя бы какая-то стабильность.
Вепсы в Ленобласти сохранились только в Подпорожском районе, в Лодейнопольском и Тихвинском все уже обрусели. Закрылась последняя школа, где шло преподавание вепсского языка. Его преподавание осталось лишь в Карелии, в Вологодской области его никогда не преподавали. Вепсы оказались разорваны между тремя субъектами Федерации. Был народ в 30 тысяч человек, сейчас осталось 5-6 тысяч. До недавнего времени в Вологодской области не считали даже, что у них есть какое-то иноязычное население – считали Вологодчину исконно русской землей! Хотя весь северо-запад области был вепсский.
На нашей кафедре в Институте народов Севера РГПУ ведется преподавание языков ханты, селькупов, ненцев, вепсов, саамов, нганасан – и это все. ИНС создавался как центр, где воспитывали национальную интеллигенцию, владеющую родным языком – а мы должны были ее образовывать. С 1930-х годов, когда был создан Институт, вряд ли что-то изменилось. Но сейчас существует несколько проблем. Первая: каким образом строить учебный процесс, когда к нам приезжают люди для изучения родного языка, владеющие им в разной степени? То ли принимать только тех, кто хорошо владеет языком, то ли организовывать учебу так, чтобы человек осваивал родной язык как иностранный.
До недавнего времени все учебники и учебные пособия создавались так, как если человек должен изначально владеть родным языком. А в университете он получал бы лишь грамматическое представление о языке. Это как с русским языком теперь в школе: все уже на нем говорят, идет лишь освоение грамматики. Но в нынешней ситуации первый учебник должен быть не на родном, а на русском языке. Это большая проблема, так как учебники рассчитаны на ребенка, уже свободно владеющего родным языком.
Наше учреждение считает это ошибкой. Для большинства коренных малочисленных народов буквари надо переделывать, так как родным языком для них уже стал русский. Надо создавать новые учебники, буквари, где родной язык преподается как иностранный.
Встает и вопрос обучения живой разговорной речи. Это возможно для относительно больших языков, особенно если нет сильно дифференцированных диалектов. А если носители языка плохо понимают друг друга, имеют несколько систем письменности? В Петрозаводске на кафедре прибалтийско-финской филологии преподают собственно-карельский язык, ливвиковское наречие карельского языка, вепсский язык. Но нам легче: у нас письменным языком для всех долгое время был финский, и в принципе мы все понимаем друг друга. А в ИНС ситуация сложнее. Группы студентов не такие большие. Если ненецкий – довольно большой язык, на нем сносно говорят, то саамский язык в Мурманской области имеет разные диалекты, носители которых всегда жили изолированно и не понимают друг друга. Сразу вопрос: на каком диалекте вести преподавание и для кого? Отсутствует саамская языковая среда. Можно заставить выучить студента темы для повседневной жизни, но, например, с бабинским диалектом саамского языка - где он найдет себе применение? Сейчас даже пожилые саамы редко используют родной язык в быту.
Западные ученые говорят, что все равно нужно учить языки, что язык только тогда функционирует, когда на нем говорят.
В Ленобласти родные языки преподают факультативно – один час в неделю: это вообще ничто!
В итоге мы даем студентам представление о грамматической структуре языка, они читают тексты, подготовлены к научной работе по саамскому языку. В школах этот язык не преподается, радио и телевидения нет, есть некоторые журналы. В Апатитах в отделении РАН изучают саамский язык, записывают фольклорные тексты – этим и ограничивается работа с саамским языком.
На Западе саамские языки стали популярными – их изучают даже те, кто не является саамами. Но где взять тех, кто мог бы преподавать язык? У нас всего один преподаватель саамского языка. В Петрозаводске есть идея начать преподавание саамского языка. В Мурманске набирают аспирантов, но там они не могут сдать кандидатский минимум по саамскому языку, обращаются к нам. Конечно, лучше, когда подготовка специалистов идет на местах. Люди знают ситуацию, могут применять образование на практике. ИНС занимает головное положение, но это не исключает того, чтобы обучение ряду языков велось в регионах.
Например, вепсским языком занимаются в Новосибирске, Иркутске – в 1930-х годах было массовое переселение вепсов в Сибирь: кто бежал от колхозов, кто по другим причинам попал туда, но и сейчас сохранилось несколько сотен человек, язык у них живой. Почему бы не организовать всевозможного рода обучение языку на местах?
Для чего мы готовим специалистов? К сожалению, сейчас уже не понимаем, для чего. Мы перешли на бакалавриат, и многие смыслы в нашем образовании потерялись. Ранее были очень неплохие специализации, когда человек получал образование на родном языке в дополнение к другим: русскому языку, истории, дошкольному образованию. Сейчас мест приложения сил немного у представителей малочисленных народов, а человек должен зарабатывать на жизнь. Бакалавриат – однолинейное образование, он связан лишь с изучением родного языка. Этого, на мой взгляд, не достаточно. Человек должен расширять кругозор и в магистратуре, а этого нет, только еще более узкая специализация. Болонская система под корень рубит наше образование для языков КМНС. А ведь к ним нельзя подходить как к обычному предмету.
Надо оптимизировать учебный процесс: чтобы выпускники могли найти место работы, обязательно связанное с родным языком. Распространенная точка зрения идет из Москвы, из Института языкознания РАН: студенты должны получать образование на языках малочисленных народов. Мне кажется это не особенно правильным.
Мы готовим студентов, преподавателей родных языков, но они не возвращаются в родные места. Может, следует организовывать курсы для уже работающих учителей, которые могли бы кроме своих предметов вести еще и родной язык?
1930-е годы для носителей прибалтийско-финских языков – катастрофа. Национальная интеллигенция, носитель национального духа, была просто истреблена. На родном языке запрещалось даже говорить в школах на переменках. С конца 1980-х годов была попытка ревитализации языков. Но здесь свои проблемы. Вепсский язык сейчас на латинице, а пожилые люди латиницу не читают – уже разрыв, ничего нельзя изменить. И карелы перешли на латиницу. А саамы перешли на кириллицу.
Только у коми существуют приличные учебники: можно взять такой учебник и выучить коми язык. Назовите мне еще какой-нибудь другой язык, где это возможно. Я таких языков и учебников не знаю, обязательно нужен преподаватель, который поможет растолковать непонятные места.
Западные ученые всегда рекомендуют переводить на родные языки мультфильмы, игры, выпускать всевозможные красочные издания для детей и родителей, транслировать язык через СМИ. Впрочем, в Татарстане татарский язык преподается шесть часов в неделю! Но чтобы говорить на языке, надо говорить на нем каждый день. Нужна языковая среда. И если дома ребенок на языке не говорит, эти шесть часов не спасут. В школе научить языку нельзя. Никакие методики не в силах изменить эту ситуацию, мы не можем сделать так, как в Финляндии.