Инфоцентр FINUGOR представляет интервью с доцентом, заведующим кафедрой уральских языков Тартуского университета, членом Международного консультативного комитета финно-угорских народов от Эстонии Тыну Сейленталем. В интервью видный финно-угровед высказался за принципиальную возможность сохранения даже малочисленных языков.
Профессор Янош Пустаи в интервью Инфоцентру FINUGOR сказал, что, по его мнению, есть определенный рубеж в 100 тысяч человек, говорящих на каком-либо языке: если носителей меньше – язык обречен на исчезновение, если больше – он выживет. Вопрос очень значимый для финно-угорских языков, многие из которых существенно не дотягивают до этой цифры, а некоторые насчитывают буквально несколько десятков носителей – есть ли перспективы у малочисленных языков?
По-моему, Янош Пустаи неправ. Откуда вылезает цифра в 100 тысяч, а не 80 тысяч или, скажем, 120 тысяч? Пример с возрождением языка инари-саами показывает, что можно ревитализировать даже язык народа численностью всего 300 человек! Эта возможность вообще не зависит от численности этноса. В южной части Эстонии есть язык выру, язык сето – да, они малые, но их активисты усердно занимаются развитием своих языков и они не думают исчезать.
Эстонцы говорят: это как если бы медведь увидел муху на лице человека и хотел ее убить, но попал так, что убил самого человека – по-моему, Янош Пустаи сказал слишком сильно.
Да, это правда – чем меньше число носителей языка, тем труднее будет его восстановить, для этого потребуется больше средств, усилий и так далее. Но нельзя считать, что это фатально.
Самая большая ошибка Яноша Пустаи в том, что такие цифры вообще нельзя озвучивать. Будет плохо, если их потом будут цитировать: мол, ученые доказали, что минимальный рубеж выживания языка равен 100 тысячам носителей, и исходя из этого будут приниматься какие-то решения. Часто бывает так, что ученый высказывает гипотезу, а кто-то другой ссылается на публикацию или заявление – как если бы это был уже доказанный факт. А это всего лишь гипотеза, в особенности это характерно для гуманитарных наук.
Янош Пустаи говорил о том, что языку для сохранения и развития нужна современная лексика, развитая национальная филология – разве могут все это создавать для себя малочисленные народы?
Янош исходит из того, что язык полноценен только если на нем существуют сфера образования, наука и так далее. Но на деле языки имеют разные области использования. Не думаю, что на языке манси можно разговаривать о ядерной физике, но о вещах, актуальных для самих манси – жителей стойбищ, поселков, маленьких городов – говорить можно. Можно учить арифметику, природоведение в начальных классах школы – это уже хорошо.
Если говорить о самых малочисленных финно-угорских языках, к таковым следует отнести водский, ижорский, ливский языки. Возможно ли спасти от исчезновения, скажем, водский язык, если удастся создать некие идеальные условия для этого?
Да, можно. Если бы была хотя бы маленькая группа людей, которые бы хотели этим заниматься.
Возьмем, к примеру, ливский язык: сколько раз говорили и писали в прессе – «умер последний лив». Но и сегодня есть примерно сто человек или даже больше, которые свободно говорят по-ливски – это те, кто выучил ливский язык во взрослом возрасте, а с детства на этом языке не говорил.
У ливских активистов есть сайт Livones.net, где все материалы о народе, все новости на ливском языке.
Конечно, нелегко браться за возрождение языка, но если есть желание, то все возможно.
Могут ли помочь лингвисты Тартуского университета в деле возрождения водского языка? Сколько человек владеет водским в Тарту?
В Тарту – пять-шесть человек. В Санкт-Петербурге водским языком владеет и преподает его желающим Мехмет Муслимов, ученый из Института лингвистических исследований Российской академии наук, он тоже молодец! Что-то уже делается, в деревне Краколье Ленинградской области под руководством Хейнике Хейнсоо проводятся летние курсы водского языка – их посещают и молодые люди, и бабушки, не слишком большая группа, но это заинтересованные люди.
Янош Пустаи также высказал опасение, что процесс глобализации и господствующий ныне в мире английский язык угрожают даже таким «большим» финно-угорским языкам как венгерский, финский, эстонский. Речь идет о том, что наука и отчасти высшее образование переходят на английский язык, в родные языки проникают заимствования из английского.
Проблема глобализации в том, что – если хочешь, чтобы твои публикации были известны в мире – их надо публиковать на английском языке. Да, у нас уже говорят о том, что надо свои результаты публиковать и на родном языке.
Но я не очень боюсь англицизмов. Посмотрите, скажем, на русский язык – он испытал большое влияние немецкого и французского языков, а теперь для русских слова «сэндвич», «шлагбаум», «эндшпиль» стали своими. Еще раньше в русский язык проникло много лексики из греческого языка и латыни…
Если посмотреть на эстонский язык, то у нас много немецких заимствований, но они становятся своими со временем.
Конечно, надо быть бдительными: возможно ли сказать что-то своими словами, без использования иностранных слов? Тогда заимствования не нужны.
Я встречал такое мнение, что, например, коми язык в последнее время понемногу изменяется под воздействием русского языка – и речь идет не о лексике, ведь в постсоветское время активно создают неологизмы на замену русизмам, а о том, что меняется сама грамматическая структура высказываний, приближаясь к русскому языку. Следует ли беспокоиться по поводу этого?
Все меняется со временем, иначе мы все до сих пор говорили бы на общем финно-угорском языке. А так – есть влияние соседних народов, в языке идет внутреннее развитие… Любой язык всегда находится в процессе изменения, и этого не надо бояться. Надо просто смотреть вперед и решать – что хорошо, а что нет.
Финны пропагандируют методику «языкового гнезда», которую они использовали для спасения инари-саамского языка. В некоторых российских регионах тоже открылись такие «гнезда», но их мало и не ясно, можно ли успеть таким путем спасти малочисленные финно-угорские и самодийские языки… Есть ли надежда на лучшее?
Да, у вас в России уже работают «языковые гнезда», пусть их еще мало, но надо с чего-то начать. Движение за возрождение малых языков началось в Австралии и Канаде, где взялись за спасение языков аборигенов. Есть опыт Уэльса, но я не в курсе их проектов.
Я осторожный оптимист и всегда надеюсь на лучшее, чего и желаю от всего сердца всем малым языкам!